Николай Некрасов: народный поэт и бизнесмен

Очерк записан на аудио. Читает автор — экскурсовод Ирина Стрельникова. Послушать можно здесь:

https://drive.google.com/open?id=0B9bzwXrtHqgycDJBYUZKMWo5bFE

Все мы когда-то учили в школе некрасовское: «Вот парадный подъезд, по торжественным дням…» Интересно, что этот «парадный подъезд», принадлежавший душителю польского восстания генерал-губернатору, а позже министру государственных имуществ Муравьёву (он же «Муравьёв-вешатель» и «Муравьёв-палач», как прозвали его народники), Некрасов ежедневно лицезрел из окна собственного кабинета, поскольку жил в доме напротив. У поэта-демократа и самого подъезд выглядел не хуже. И роскошная квартира, и дача в Ориенбауме, и богатое имение – все это у Некрасова было. Спасибо деловой хватке, практическому уму и толике везения. Вот только при таком наборе качеств в России мало кому удавалось сохранить добрую репутацию…

Дом министра Муравьева на Литейном - о нем Некрасов написал "Размышления у парадного подъезда"
Литейный проспект, 37/39 (тот самый парадный подъезд, о котором писал Некрасов)

В 16 лет дела Некрасова были так плохи, что его Христа ради приютили нищие. Мыкаясь по Петербургу в безуспешных поисках заработка, он тогда задолжал хозяину, у которого снимал угол, и был изгнан на улицу, да еще и без вещей (хозяин оставил их как залог). Стояла промозглая и сырая северная осень, ветер дул, как это всегда бывает в Петербурге, со всех четырех сторон. Николай целый день бродил по улицам, кутаясь в тонкую шинель, смертельно устал и сел прямо на тротуар, пропадать. Тут над ухом затянул тоненький голосок: «Подайте Христа ради!» И тут же другой, взрослый голос перебил: «Что ты, Ванька, не видишь разве, нет ничего у горемычного, он и сам-то к утру окоченеет. Эй, мил человек! Пойдем-ка с нами! Окоченеешь, говорю! Пойдем, не бойсь, не обидим». Не в том положении был Некрасов, чтобы чего-то бояться. В ночлежке на Васильевском острове его напоили водкой и уложили спать. Какая-то старуха молча подсунула ему под голову тощую подушку и укрыла грязным, но теплым тулупом.

В столь отчаянном положении Некрасов оказался не по природной бедности, а по воле отца, за непослушание. Алексей Сергеевич — бывший адъютант князя Витгенштейна — желал для сына военной карьеры и отпустил его из фамильного Грешнёво в Петербург поступать в кадетский корпус, а тот возьми да и нарушь волю отца, собравшись вместо этого в университет. Нравом Некрасов-старший был крут и сношения с сыном прервал, отказав заодно в деньгах.

О потере наследства Николаю, впрочем, горевать не приходилось. Состояние семьи было невелико, хотя прапрадед, сибирский воевода, был когда-то несметно богат. «Семь тысяч душ проиграл в карты, — рассказывал о славном предке отец, — а твой прадед — две тысячи. Потом еще тысячу проиграл твой дед, а мне проигрывать было уже нечего, хотя в карточки поиграть тоже люблю». У отца было всего душ сорок, и главным делом его жизни стала растянувшаяся на десятилетия тяжба с собственной сестрой за … еще одну крестьянскую душу. Алексей Сергеевич вообще сутяжничал много и изворотливо. Так что первый «литературный опыт» Николай приобрел, составляя для отца исковые бумаги. Впрочем, втайне от всех юноша и романтические стихи пописывал, и даже баллады. К 16 годам накопилась целая тетрадка.

Оказавшись в Петербурге, Некрасов о ней вспомнил, а в редакции журнала «Сын отечества» снисходительно отнеслись к шестнадцатилетнему поэту и кое-что из тетрадки напечатали. Гонорар заплатили мизерный. Но Некрасов был вдохновлен и на последние свои деньги издал небольшим тиражом тоненький сборник. Ни одного экземпляра, правда, никто не купил, да еще и прославленный Белинский, реагировавший на любую книжную новинку в «Отечественных записках», стихи обругал. В общем, оставшиеся гроши Николаю пришлось израсходовать на то, чтобы скупить тираж и собственноручно уничтожить.

Вскоре после этого он и оказался на улице, а затем в нищенской ночлежке. Пробыл там, конечно, недолго, с деньгами кое-как выкрутился. Про университет, правда, пришлось забыть – Некрасов туда просто не поступил. Дело в том, что он окончил всего только четыре класса гимназии, а потом отец его забрал. Недостаток образования сказался, и, сделав два неудачных штурма, Николай отступился. К сочинению стихов он тоже, казалось, совершенно охладел. Зато стал писать: газетные заметки, рекламные объявления, фельетоны, театральные обозрения и даже водевили. Это позволило Некрасову снимать приличную комнату: правда, не одному, а в складчину с двумя юнкерами. Один из них позже тоже прославится – Михаил Лорис-Меликов, будущий министр внутренних дел. Но в описываемое время они все перебивались с хлеба на воду, ещё только мечтая о будущем успехе. К счастью, на Морской улице был ресторан, где разрешалось ничего не заказывать, а просто сидеть и читать газеты. «Возьмешь, бывало, для виду газету, а сам пододвинешь к себе тарелку с хлебом и потихоньку ешь», — вспоминал Некрасов.

Некрасов – начинающий издатель

Белинский: «Победителей не судят», или афера

По-настоящему Некрасову повезло, когда он сумел пробиться в самый популярный в России журнал «Отечественные записки». Познакомился с трудившимся там Белинским (своим недавним обидчиком), а с его легкой руки и со всем цветом отечественной словесности. И тут Некрасову пришла в голову замечательная коммерческая идея: самому собирать и издавать альманахи с участием знаменитых писателей. Тот же Белинский, строгий критик, но добрая душа, уломал литераторов дать «нуждающемуся собрату» по повести, стихотворению или рассказу бесплатно, чтоб помочь выбраться из затруднительного материального положения. И пусть корифеи ничего по-настоящему стоящего Некрасову не подарили — Тургенев, например, отделался не слишком удачной по его меркам поэмой «Помещик». Зато в некрасовском сборнике дебютировал начинающий писатель Достоевский с повестью «Бедные люди», произведшей настоящий фурор.

Словом, начинание оказалось удачным. Настолько, что и Белинский решил последовать некрасовскому примеру и стал собирать собственный альманах под названием «Левиафан». Дело в том, что у него и самого с деньгами было туговато. Конечно, Белинский был кумиром читающей публики и непререкаемым авторитетом для писателей, но в «Отечественных записках» он трудился, как раб на плантации – за идею! Писал не только о литературе, но и о клопах, о кружевах… В итоге он устал, исписался, к тому же был уже сильно болен. При этом платили ему не больше, чем рядовому сотруднику.

И вот теперь у Белинского забрезжила надежда получить хоть что-то полезное лично для себя от собственного авторитета и славы. Уж ему-то любой автор отдаст что угодно, не торгуясь! Историк Грановский предложил для альманаха свои лекции. Знаменитый актер Щепкин — отрывок из мемуаров. Гончаров — еще недописанную «Обыкновенную историю». Достоевский обещал повесть, Тургенев — повесть и поэму, и даже Некрасов — юмористическую статью в стихах. Словом, материал собирался первоклассный! Да только пообещать-то все пообещали, но по вечной писательской привычке стали затягивать со сроками. И тут Некрасов вдруг выкинул вот какую штуку: перекупил за спиной Белинского у авторов все права. Причем утверждал, что действует от лица Виссариона Григорьевича, который якобы сам рвёт прежние договоренности из-за задержки материалов. Самого же Белинского, когда правда открылась, Некрасов вполне успокоил, предложив тому новое выгодное дело – в немного новом формате. Пусть это будет не альманах, а журнал! Они вместе будут издавать собственный журнал, там-то и напечатают всё, что должно было войти в несостоявшийся «Левиафан», а теперь принадлежит Некрасову. Доверчивый Белинский согласился и продал Николаю всё, что успел собрать. Соблазн был слишком велик. Дело в том, что настоящей, давней мечтой Виссариона Григорьевича был вовсе не разовый альманах ради денег, а собственный журнал! Он давно бы занялся этим, но не представлял, как приняться за такое дело. В долю взяли ещё одного сотрудника «Отечественных записок» — писателя и журналиста Ивана Панаева, недавно получившего наследство, ведь издание ежемесячного журнала требовало больших вложений. Итак, Панаев вложил 35 тысяч, Белинский — свое прославленное имя, Некрасов же — деловые способности. И, кажется, именно этот вклад оказался самым ценным!

Открыть новый журнал оказалось невозможно: разрешение нужно было получить у самого государя, а Николай I счел, что в России и без того слишком много пишут. Но Некрасов блестяще вышел из положения! Он придумал арендовать уже существующий журнал, причем не какой-нибудь, а пушкинский «Современник», изрядно поникший за 10 лет после гибели Александра Сергеевича.

Уладив формальности, Некрасов принялся за дело. Для составления каждого номера он прочитывал по 12 тысяч страниц рукописей, отбирая достойные. Потом еще правил по сто страниц корректуры: очень часто из-за придирок цензуры приходилось в последний момент самому переписывать чужие творения, а ведь еще нужно было находить время сочинять стихи… «Случается писать без отдыха более суток, и как только паралич не хватил правую руку», — жаловался Некрасов. Но результат того стоил! Не прошло и года, как «Современник» разбил в пух и прах «Отечественные записки». Во-первых, у нового журнала подписная цена была ниже. Во-вторых, Некрасов придумал «подкармливать» подписчиков бесплатными приложениями: к первому номеру, например, прилагалась отдельной книжечкой ни много ни мало повесть Герцена «Кто виноват?» (недоброжелатели ехидничали, что в борьбе за читателя Некрасов скоро станет раздавать в придачу к журналу по бочонку селедок и по куску мыла). А в-третьих — и это самое важное — именно в «Современнике» теперь печатался Белинский. А вслед за ним туда перетекли лучшие литературные силы во главе с Тургеневым.

Картина А.Наумова “Белинский перед смертью”. Рядом с Белинским Некрасов и Панаев

Вот только ни редактором, ни даже пайщиком «Современника» Белинский вопреки чаяниям так и не стал — просто литературным сотрудником. Номинальным главой журнала по политическим соображениям сделали бывшего цензора Никитенко (через два года эту должность — также номинально — займет Панаев). По-настоящему всем заправлял сам Некрасов. И прибылью распоряжался именно он. Белинский, наконец, обнаружив, что его надули, язвил: «О, у этого человека непременно будет капитал — теперь-то я знаю, как это делается. Он начал с меня, но то ли еще будет!» Некрасов даже не пытался оправдаться. Впрочем, создал Белинскому самые комфортные условия: тот работал теперь в разы меньше, чем в «Отечественных записках», писал только по желанию, а гонораров получал куда больше. И вечно прощавший всех Виссарион Григорьевич и сам чуть позже уверял, что «Современник» его на самом деле спас, что «Левиафан» никогда не принес бы ему столько, сколько платит Некрасов, что тот сумел сделать лучший в России журнал, а победителей не судят. И даже сетовал, что из-за всей этой истории вышло столько ш